Официальный сайт
Всероссийской школьной
библиотечной ассоциации

Первая страница | Читаем официальные материалы | Наши проблемы | Заочная школа библиотекаря | В объективе - регион | Конференции, совещания, семинары | Повышаем свою квалификацию | Адрес опыта | Из истории российского учебника | С компьютером на "ты" | Диалог поколений | Сценарии | Библиограф рекомендует | Читалка "ШБ" | Журнал в журнале | Диалог поколений | У наших зарубежных коллег | Звонок на урок |



15.04.2006 В. Г. Короленко

Дорогие друзья и коллеги! Ирина Ивановна Тихомирова, преподаватель Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств, наш постоянный автор и один из известнейших специалистов в области детского чтения, ныне готовит к публикации книгу с рабочим названием ?Школа чтения?. Предлагая отрывок из хрестоматии о чтении юного Виктора Галактионовича Короленко, Ирина Ивановна пишет:


Культура чтения


Уважаемая редакция!
В своем словаре-справочнике ?Психология чтения детей от А до Я? я неоднократно цитировала воспоминания замечательных людей о своем опыте чтения в детские и юношеские годы. На их примере я пыталась дать позитивный образ чтения. Однако маленькие кусочки воспоминаний вне контекста целого не дают представления о протекании духовной жизни читающего человека во всей его полноте.
Собираемая мной сейчас хрестоматия ?Школа чтения?, в которую я включаю более двух десятков воспоминаний известных людей, преимущественно русских писателей, как раз и ставит эту задачу. Я рассматриваю Хрестоматию как своего рода приложение к словарю-справочнику. Восприятие одного человека может быть неповторимым. Если оно совпадает с восприятием еще одного ? это наводит на размышления. Но если совпадение обнаруживается у десятков людей, то мы, очевидно, имеем дело с определенными закономерностями влияния книги на человека. Они и вырисовывают общие приметы искусства чтения и его значения в жизни людей. Вот почему я взялась за хрестоматию, которую, вместе с предисловием и справочным аппаратом, планирую закончить к марту 2006 года. (Прошу рассматривать это письмо как заявку на книгу, объемом 200-250 страниц.)
Материал хрестоматии поможет библиотекарю, педагогу, родителю составить четкое представление об особенностях детского восприятия, чтобы поддерживать его и развивать, ценить и уважать, почувствовать его неповторимость и богатство, силу и выразительность. Абстрактные разговоры о роли чтения не могут дать того, что могут дать конкретные примеры из жизни конкретных людей, являющихся гордостью нашей национальной культуры.
Хрестоматия может быть интересна и самим подросткам ? тем умным ребятам, которые жаждут принести пользу своему отечеству и которым вы адресуете журнал ?Крылья?. Примеры, приведенные в Хрестоматии, как раз и способны окрылить ум и сердце у растущих ?умников и умниц? и создавать тот эффект от чтения, о котором писал В.Вересаев: ?Как будто на широких, сильных крыльях я поднимался на воздух и уверенно летел ввысь?.
Хрестоматия содержит незаменимый материал и для самообразования специалистов в области детского чтения. Этот материал поднимает планку профессиональных размышлений о роли книги и чтения в жизни человека на высоту, до которой нам всем тянуться и тянуться.
Высылаю вам для примера фрагмент воспоминаний о своем детском и отроческом чтении Виктора Галактионовича Короленко (Короленко В.Г.* Из личного опыта чтения в детстве и юности (цит. по Собр. соч. в 5 т, Т.4 и 5. Л.: Худ. лит.1991)
С уважением И. И. Тихомирова,
преподаватель Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств

.


Мое первое знакомство с Диккенсом
(очерк дается в сокращении)

1
?Первая книга, которую я начал читать по складам, а дочитал до конца уже довольно бегло, был роман польского писателя Коржениевского ? произведение талантливое и написанное в хорошем литературном тоне. Никто после этого не руководил выбором моего чтения, и одно время оно приняло пестрый, случайный, можно даже сказать ? авантюристский характер.
Я следовал в этом за моим старшим братом?
Брат получил два злотых (тридцать копеек) и подписался на месяц в библиотеке пана Буткевича?, дававшего за плату книги для чтения. Книг было не очень много и больше все товар по тому времени ходкий: Дюма, Евгений Сю, Купер, тайны разных дворов и, кажется, уже тогда знаменитый Рокамболь?
Брат и этому своему новому праву придал характер привилегии. Когда я однажды попытался заглянуть в книгу, оставленную им на столе, он вырвал ее у меня из рук и сказал:
? Пошел! Тебе еще рано читать романы.
После этого я лишь тайком, в его отсутствие, брал книги и, весь настороже, глотал страницу за страницей.
Это было странное, пестрое и очень пряное чтение. Некогда было читать сплошь, приходилось знакомиться с завязкой и потом следить за нею вразбивку. И теперь многое из прочитанного тогда представляется мне точно пейзаж под плывущими туманами. Появляются точно в прогалинах, ярко светящиеся островки и исчезают? Д,Артаньян, выезжающий из маленького городка на смешной кляче, фигуры его друзей-мушкетеров, убийство королевы Марго, некоторые злодейства иезуитов из Сю? Все эти образы появлялись и исчезали, вспугнутые шагами брата, чтобы затем возникнуть уже в другом месте ( в следующем томе), без связи в действии, без определившихся характеров. Поединки, нападения, засады, любовные интриги, злодейства и неизбежное их наказание. Порой мне приходилось расставаться с героем в самый критический момент, когда его насквозь пронзали шпагой, а между тем роман еще не был кончен, и, значит, оставалось место для самых мучительных предположений. На мои робкие вопросы ? ожил ли герой и что сталось с его возлюбленной в то время, когда он влачил жалкое существование со шпагой в груди, ? брат отвечал с суровой важностью:
? Не трогай моих книг! Тебе еще рано читать романы.
И прятал книги в другое место.
Через некоторое время, однако, ему надоело бегать в библиотеку, и он воспользовался еще одной привилегией своего возраста: стал посылать меня менять ему книги?
Я был этому очень рад. Библиотека была довольно далеко от нашего дома, и книга была в моем распоряжении на всем этом пространстве. Я стал читать на ходу?
Эта манера придавала самому процессу чтения характер своеобразный и, так сказать, азартный? Шел я медленно, порой останавливаясь за углами, жадно следя за событиями, пока не подходил к книжному магазину. Тут я наскоро смотрел развязку и со вздохом входил к Буткевичу. Конечно, пробелов оставалось много. Рыцари, разбойники, защитники невинности, прекрасные дамы ? все это каким-то вихрем, точно на шабаше, мчалось в моей голове под грохот уличного движения и обрывалось бессвязно, странно, загадочно, дразня, распаляя, но не удовлетворяя воображения?
Думаю, что это чтение принесло мне много вреда, пролагая в голове странные и ни с чем не сообразные извилины приключений, затушевывая лица, характеры, приучая к поверхностности.
II
Однажды я принес брату книгу, кажется, сброшюрованную из журнала, в которой, перелистывая дорогой, я не мог привычным глазом разыскать обычную нить приключений. Характеристика какого-то высокого человека, сурового, неприятного. Купец. У него контора, в которой ?привыкли торговать кожами, но никогда не вели дел с женскими сердцами?? Мимо! Что мне за дело до этого неинтересного человека! Потом какой-то дядя Смоль ведет странные разговоры с племянником в лавке морских принадлежностей. Вот, наконец, старуха похищает девочку, дочь купца. Но и тут все дело ограничивается тем, что нищенка снимает с нее платье и заменяет лохмотьями. Она приходит домой, ее поят тепленьким и укладывают в постель. Жалкое и неинтересное приключение, к которому я отнесся очень пренебрежительно: такие ли приключения бывают на свете. Книга внушила мне решительное предубеждение, и я не пользовался случаями, когда брат оставлял ее.


Но вот однажды я увидел, что брат, читая, расхохотался как сумасшедший и потом часто откидывался, смеясь, на спинку раскачиваемого стула. Когда к нему пришли товарищи, я завладел книгой, чтобы узнать, что же такого смешного могло случиться с этим купцом, торговавшим кожами.
Некоторое время я бродил ощупью по книге, натыкаясь, точно на улице, на целые вереницы персонажей, на их разговоры, но еще не схватывая главного: струи диккенсовского юмора. Передо мной промелькнула фигурка маленького Павла, его сестры Флоренсы, дяди Смоля, капитана Тудля с железным крючком вместо руки? Нет, все еще неинтересно? Тутс с его любовью к жилетам? Дурак? Стоило ли описывать такого болвана?
Но вот, перелистав смерть Павла (я не любил описания смерти вообще), я вдруг остановил свой стремительный бег по страницам и застыл, точно заколдованный:
?? Завтра поутру, мисс Флой, папа уезжает?
? Вы не знаете, Сусанна, куда он едет? ? спросила Флоренса, опустив глаза в землю?
Читатель, вероятно, помнит дальше. Флоренса тоскует о смерти брата. Мистер Домби тоскует о сыне? Мокрая ночь. Мелкий дождь печально дребезжал в заплаканные окна. Зловещий ветер пронзительно дул и стонал вокруг дома, как будто ночная тоска обуяла его. Флоренса сидела одна в своей траурной спальне и заливалась слезами. На часах башни пробило полночь?
Я не знаю, как это случилось, но только с первых строк этой картины вся она встала передо мной как живая, бросая яркий свет на все прочитанное урывками до сих пор.
Я вдруг живо почувствовал и смерть незнакомого мальчика, и эту ночь, и эту тоску одиночества и мрака. И уединение в этом месте, обвеянном грустью недавней смерти? И тоскливое падение дождевых капель, и стон, и завывание ветра, и болезненную дрожь чахоточных деревьев? И страшную тоску одиночества бедной девочки и сурового отца. И ее любовь к этому сухому, жесткому человеку, и его страшное равнодушие
Дверь в кабинет отворена? не более чем на ширину волоса, но все же отворена? а всегда он запирался. Дочь с замирающим сердцем подходит к щели. В глубине мерцает лампа, бросающая тусклый свет на окружающие предметы. Девочка стоит у двери. Войти или не войти? Она тихонько отходит. Но луч света, падающий тонкой нитью на мраморный пол, светит для нее лучом небесной надежды. Она вернулась, почти не зная, что делает, ухватилась руками за половинки притворенной двери и? вошла?
?Ее отец сидел за столом в углублении кабинета и приводил в порядок бумаги? Пронзительный ветер завывал вокруг дома? Но ничего не слыхал мистер Домби. Он сидел, погруженный в свою думу, и дума эта была тяжелее, чем легкая поступь робкой девушки. Однако лицо его обратилось на нее, суровое, мрачное лицо, которому догорающая лампа сообщила какой-то дикий отпечаток. Угрюмый взгляд его принял вопросительное выражение.
? Папа!.Папа! Поговори со мной?
Он вздрогнул и быстро вскочил со стула.
? Что тебе надо? Зачем ты пришла сюда?
Флоренса видела: он знал ? зачем. Яркими буквами пламенела его мысль на диком лице? Жгучей стрелой впилась она в отверженную грудь и вырвала из нее протяжный, замирающий крик страшного отчаяния.
Да припомнит это мистер Домби в грядущие годы. Крик его дочери исчез и замер в воздухе, но не исчезнет и не замрет в тайниках его души. Да припомнит это мистер Домби в грядущие годы!?.
Я стоял с книгой в руках, ошеломленный и потрясенный и этим замирающим криком девушки, и вспышкой гнева и отчаяния самого автора? Зачем же, зачем он написал это?.. Такое ужасное и такое жестокое. Ведь он мог написать иначе? Но нет. Я почувствовал, что он не мог, что было именно так, и он только видит этот ужас, и сам так же потрясен, как и я? И вот к замирающему крику бедной одинокой девочки присоединяется отчаяние, боль и гнев его собственного сердца?
И я повторял за ним с ненавистью и жаждой мщения: да, да, да! Он припомнит, непременно, непременно припомнит это в грядущие годы?
Эта картина сразу осветила для меня, точно молния, все обрывки, так безразлично мелькавшие при поверхностном чтении. Я с грустью вспомнил, что пропустил столько времени? Теперь я решил использовать остальное: я жадно читал еще часа два, уже не отрываясь, до прихода брата? Познакомился с милой Поли, кормилицей, ласкавшей бедную Флоренсу, с больным мальчиком, спрашивавшим на берегу, о чем говорит море, с его ранней больной детской мудростью? И даже влюбленный Тутс показался мне уже не таким болваном? Чувствуя, что скоро вернется брат, я нервно глотал страницу за страницей, знакомясь ближе с друзьями и врагами Флоренсы? И на заднем фоне все время стояла фигура мистера Домби, уже значительная потому, что обреченная ужасному наказанию. Завтра на дороге я прочту о том, как он наконец ?вспомнит в грядущие годы?... Вспомнит, но, конечно, будет поздно? Так и надо!..
Брат ночью дочитывал роман, и я слышал опять, как он то хохотал, то в порыве гнева ударял по столу кулаком?

III
Наутро он мне сказал:
? На вот, снеси. Да смотри у меня: недолго.
? Слушай, ? решился я спросить, ? над чем ты так долго смеялся вчера?..
? Ты еще глуп и все равно не поймешь? Ты не знаешь, что такое юмор?Впрочем, прочти вот тут? Мистер Тутс объясняется с Флоренсой и то и дело погружается в кладезь молчания?
И он опять захохотал заразительно и звонко.
Ну, иди. Я знаю: ты читаешь на улицах? Тебе еще рано читать романы. Ну да этот, если поймешь, можно?
Привычным шагом, но медленнее обыкновенного, отправился я вдоль улицы, весь погруженный в чтение, но тем не менее искусно лавируя по привычке среди встречных. Я останавливался на углах, садился на скамейки, где они были у ворот, машинально подымался и опять брел дальше, уткнувшись в книгу. Мне уже трудно было по-прежнему следить только за действием по одной ниточке, не оглядываясь по сторонам и не останавливаясь на второстепенных лицах. Все стало необыкновенно интересно, каждое лицо зажило своею жизнью, каждое движение, слово, жест врезывалось в память. Я невольно захохотал, когда мудрый капитан Бенсби при посещении его корабля изящной Флоренсой спрашивает у капитана Тудля: ?Товарищ, чего хотела бы хлебнуть эта дама?? Потом разыскал объяснение влюбленного Тутса, выпаливающего залпом: ?Здравствуйте, мисс Домби, здравствуйте. Как ваше здоровье, мисс Домби? Я здоров, слава богу, мисс Домби, а как ваше здоровье?..?
После этого, как известно, юный джентльмен сделал веселую гримасу, но находя, что радоваться нечему, испустил глубокий вздох, а рассудив, что печалиться не следовало, сделал опять веселую гримасу и, наконец, опустился в ?кладезь молчания?, на самое дно?
Я, как и брат, расхохотался над бедным Тутсом, обратив на себя внимание прохожих? Впереди виднелась Киевская улица, где была библиотека. А я в увлечении отдельными сценами еще далеко не дошел до тех ?грядущих годов?, когда мистер Домби должен вспомнить свою жестокость к дочери.
Вероятно, еще и теперь недалеко от Киевской улицы в Житомире стоит церковь св. Пантелеймона. В то время между каким-то выступом этой церкви и соседним домом было углубление вроде ниши. Увидя этот затишный уголок, я зашел туда, прислонился к стене и ? время побежало над моей головой? Я не замечал уже ни уличного грохота, ни тихого полета минут. Как зачарованный, я глотал сцену за сценой без надежды дочитать сплошь до конца и не в силах оторваться. В церкви ударили к вечерне. Прохожие порой останавливались и с удивлением смотрели на меня в моем убежище?
Один раз я вздрогнул. Мне показалось, что прошел брат торопливой походкой и размахивая тросточкой? ?Не может быть?, ? утешал я себя, но все-таки стал быстрее перелистывать страницы? Вторая женитьба мистера Домби? Гордая Юдифь? Она любит Флоренсу и презирает мистера Домби. Вот, сейчас начнется ? ?Да, вспомнит мистер Домби??.
Но тут очарование было неожиданно прервано: брат, успевший сходить в библиотеку и возвращавшийся оттуда в недоумении, не найдя меня, обратил внимание на кучку молодежи, столпившейся около моего убежища. Еще не зная предмета их любопытства, он протолкался сквозь них и? Брат был вспыльчив и считал нарушенными свои привилегии. Поэтому он быстро вошел в мой приют и схватил книгу. Инстинктивно я старался удержать ее, не выпуская из рук и не отрывая глаз? Зрители шумно ликовали, оглашая улицу хохотом и криками?
? Дурак! Сейчас закроют библиотеку, ? крикнул брат и, выдернув книгу, побежал по улице. Я в смущении и со стыдом последовал за ним, еще весь во власти прочитанного? На последних, торопливо переброшенных страницах передо мной мелькнула идиллическая картина: Флоренса замужем. У нее мальчик и девочка, и ?какой-то седой старик гуляет с детьми и смотрит на внучку с нежностью и печалью.
? Неужели они помирились? ? спросил я у брата, которого встретил на обратном пути из библиотеки, довольного, что еще успел взять новый роман и, значит, не остался без чтения в праздничный день. Он был отходчив и уже только смеялся надо мной.
?? Ты спрашиваешь: простила ли Флоренса? Да, да? Простила. У Диккенса всегда кончается торжеством добродетели и примирением.
Диккенс? Детство неблагодарно: я не смотрел фамилию авторов книг, которые доставляли мне удовольствие, но эта фамилия, такая серебристо-звонкая и приятная, сразу запала мне в память?
Так вот как я впервые ? можно сказать на ходу ? познакомился с Диккенсом? (1912 г., Т 5, С.426-434.)

Отдельные фрагменты ?Истории моего современника?

?Читать все мы выучились как-то незаметно. Нам купили вырезанную польскую азбуку, и мы, играя, заучили буквы. Постепенно перешли к чтению неизбежного ?Степки-растрепки?, а затем мне случайно попалась большая повесть польского писателя, кажется Коржениевского, ?Фомка из Сандомира?. Я начал разбирать ее почти еще по складам и постепенно так заинтересовался, что к концу книги читал уже довольно бегло?.
Книга мне попалась на первый раз очень хорошая: в ней рассказывалось о маленьком крестьянском мальчике, сироте, который сначала пас стадо. Случайно он встретился с племянницей приходского ксендза, своей сверстницей, которая начала учить его грамоте и пробудила умственные стремления. Добрый ксендз упросил пана отпустить подростка, и тот пошел в свет искать знания?
Я и теперь храню благодарное воспоминание и об этой книге, и о польской литературе того времени?
За этой повестью я просиживал целые дни, а иной раз и вечера, разбирая при сальной свече страницу за страницей. Помню также, что старшие не раз с ласковым пренебрежением уверяли меня, что я ничего не понимаю, а я удивлялся: что же тут понимать? Я просто видел все, что описывал автор: и маленького пастуха в поле, и домик ксендза среди кустов сирени, и длинные коридоры в школьном здании, где Фомка из Сандомира торопливо несет вычищенные сапоги учителя, чтобы затем бежать в класс, и взрослую девушку, застенчиво встречающую тоже взрослого и ?ученого? Фому, бывшего своего ученика?
Как бы то ни было, наряду с деревней, темной и враждебной, откуда ждали какой-то неведомой грозы, в моем воображении существовала уже и другая. А фигура вымышленного Фомки стала мне дорогой и близкой? (Т.4.С.76-78).

?Авторитет учителя установлен сразу и прочно. А к концу второго урока мы были уже целиком в его власти. Продиктовав, как и в первый раз, красиво и свободно дальнейшее объяснение, он затем взошел на кафедру и, раскрыв принесенную с собой толстую книгу в новом изящном переплете, сказал:
? Теперь, господа, отдохнем. Я вам говорил уже, что значит мыслить понятиями. А вот сейчас вы услышите, как иные люди мыслят и объясняют самые сложные явления образами. Вы знаете уже Тургенева?
К стыду нашему, Тургенева многие знали только по имени?
Как бы то ни было, но даже я, читавший сравнительно много, хотя беспорядочно и случайно, знавший уже ?Трех мушкетеров?, ?Графа Монте Кристо? и даже ?Вечного Жида?, Евгения Сю, ? Гоголя, Тургенева, Достоевского, Гончарова и Писемского знал лишь по некоторым, случайно попадавшимся рассказам. Мое чтение того времени было просто развлечением и приучало смотреть на беллетристику как на занимательное описание того, чего, в сущности, не бывает. Порой я прикидывал поступки и разговоры книжных героев к условиям окружавшей меня жизни и находил, что никто и никогда так не говорит и не поступает. Светлым пятнышком выступало воспоминание о ?Фоме из Сандомира? и еще двух-трех произведениях польских писателей, прочитанных ранее. Это было ближе к жизни. Где-то, может быть, недалеко и не очень давно, люди могли так говорить и поступать, но все-таки теперь не говорят и не поступают?
Помню, в один светлый осенний вечер я шел по тихой Тополевой улице и свернул через пустырь в узенький переулок. Улица была в тени, но за огородами, между двумя черными крышами, поднималась луна, и на ней резко обрисовывались черные ветки дерева, уже обнаженного от листьев. Я остановился, невольно пораженный красивой простотой этого несложного пейзажа?
Потом мысль моя перешла к книгам, и мне пришла в голову идея: что, если бы описать просто мальчика, вроде меня, жившего сначала в Житомире, потом переехавшего вот сюда, в Ровно; описать все, что он чувствовал, описать людей, которые его окружали, и даже вот эту минуту, когда он стоит на пустой улице и меряет свой теперешний духовный рост со своим прошлым и настоящим. Вот в этой слитой влажной тьме, беспорядочно усеянной огоньками, за этими светящимися окошками живут люди. Теперь они пьют чай или ужинают, разговаривают, ссорятся, смеются. И никогда они не оглядываются на себя и на природу, никогда не примеривают своего я ко всему, что их окружает. Быть может, во всем городе я один стою вот здесь, вглядываясь в эти огни и тени, один думаю о них, один желал бы изобразить и эту природу, и этих людей так, чтобы все было правда и чтобы каждый нашел здесь свое место.
Не этими словами, но думал я именно это. И во мне было немного гордости и много неудовлетворения. Я только думал, что можно бы изобразить все в той простоте и правде, как я теперь это вижу, и что история мальчика, подобного мне, и людей, его окружающих, могла бы быть интереснее и умнее графа Монте-Кристо?
?В таком настроении застало меня появление нового учителя?
Авдиев раскрыл книгу в новеньком изящном переплете и начал читать таким простым голосом, точно продолжает самую обыденную беседу:
?Мардарий Аполлонович Стегунов ? старичок низенький, пухленький, лысый, с двойным подбородком, мягкими ручками и порядочным брюшком. Он большой хлебосол и балагур? Зиму и лето ходит в полосатом шлафроке на вате? Дом у него старинной постройки: в передней, как следует, пахнет квасом, сальными свечами и кожей??.

Это ?Два помещика? из ?Записок охотника?. Рассказчик ? еще молодой человек, тронутый ?новыми взглядами?, гостит у Мардария Аполлоновича. Они пообедали и пьют на балконе чай. Вечерний воздух затих. ?Лишь изредка ветер набегал струями и, в последний раз замирая около дома, донес до слуха звук мерных и частых ударов, раздававшихся в направлении конюшни?. Мардарий Аполлонович, только что поднесший ко рту блюдечко с чаем, останавливается, кивает головой и с доброй улыбкой начинает вторить ударам:
? Чюки-чуки-чук! Чюки-чук! Чюки-чук!
Оказывается, на конюшне секут ?шалунишку? буфетчика, человека с большими бакенбардами, недавно еще в долгополом сюртуке прислуживающего за столом? Лицо у Мардария Аполлоновича доброе. ?Самое лютое негодование не устояло бы против его ясного и кроткого взора??. А на выезде из деревни рассказчик встречает и самого ?шалунишку?: он идет по улице, лущит семечки и на вопрос, за что его наказывали, отвечает просто:
? А поделом, батюшка, поделом! У нас по пустякам не наказывают? У нас барин? такого барина во всей губернии не сыщешь.
Среди глубочайшей тишины Авдиев дочитал последнюю фразу: ?Вот она ? старая-то Русь!..?. Затем он сказал несколько опять очень простых слов о крепостном праве и об ужасе ?порядка?, при котором возможно это двустороннее равнодушие.
В этот день я уносил из гимназии огромное и новое впечатление. Меня словно осияло. Вот они те ?простые? слова, которые дают настоящую, неприкрашенную ?правду? и все-таки сразу подымают над серенькой жизнью, открывая ее шири и дали. И в этих ширях и далях вдруг встают, и толпятся, и движутся знакомые фигуры, обыденные эпизоды, будничные сцены, озаренные особенным светом.
?С этого дня художественная литература перестала быть в моих глазах только развлечением, а стала увлекательным и серьезным делом. Авдиев сумел зажечь и раздуть эти душевные эмоции в яркое пламя. У него было инстинктивное чутье юности и ? талант. Все, что он читал, говорил и делал, приобретало в наших глазах особенное значение. История литературы, с поучениями Мономаха и письмами Заточника, выступала из своего туманного отдаления как предмет значительный и важный, органически подготовлявший грядущие откровения. Коротенькие дивертисменты в конце уроков, когда Авдиев раскрывал принесенную с собой книгу и прочитывал отрывок, сцену, стихотворение, ? стали для нас потребностью. В его чтении никогда не чувствовалось искусственности. Начиналось оно всегда просто, и мы не замечали, как, где, в каком месте Авдиев переходил к пафосу, потрясавшему нас как ряд электрических ударов, или к комизму, веявшему на класс вихрем хохота. Он прочитал сцену из ?Мертвых душ?, и мы кинулись на Гоголя. ?
Однажды он дал мне читать Писемского. Есть у этого писателя одна повесть, менее других упоминаемая критикой и забытая читающей публикой. Называется она ?Мосье Батманов? и изображает человека с ?широкой натурой?, красивого, эксцентричного, остроумного, не признающего условностей. Он попадает из столицы в небольшой губернский город, очаровывает все общество, которое сам открыто презирает, говорит дерзости губернским магнатам и производит более или менее забавные дебоши. Его любит умная и красивая женщина. Он как будто любит ее также, но все-таки они расходятся навсегда: мосье Батманов не может подумать без отвращения о законном браке и любви по обязанности?
Кончается повесть Писемского неожиданной сценой. В каком-то сибирском городке местные купцы-золотопромышленники встречают приезжего сановника. Впереди депутации с хлебом-солью стоит дородный красивый человек, с широкой бородой, в сибирке из тонкого сукна и в высоких сапогах бураками. Сановник с некоторым удивлением узнает в нем старого знакомого ? мосье Батманова. ?Да, чем только не кончалось русское разочарование!? ? замечает в заключение Писемский. Обаяние фигуры Батманова было так велико, что я как-то совершенно не обратил внимания на это сатирическое заключение.
Однажды, когда я принес Авдиеву прочитанную книгу, он остановил меня, и мы разговорились как-то особенно задушевно. Вообще, я уже стал тогда одним из любимых его учеников, и порой наши беседы принимали оттенок своеобразной дружбы взрослого человека и юноши, почти мальчика. Он спросил, не случается ли мне встречать в литературе знакомых лиц. Я сказал о том, как Мардарий Аполлонович Стегунов заставил меня вспомнить о дяде-капитане, хотя, в сущности, они друг на друга не похожи. Он выслушал эту параллель с интересом и вдруг предложил вопрос:
? Ну, а я похож на кого-нибудь из этих господ?
? Вы?, ? ответил я несколько застенчиво, ? у Писемского: мосье Батманов.
Авдиев удивленно повернулся на кресле и сказал с недоумением:
? А Батманов этот вам нравится?
? Да.
Он протянул руку, взял со стола книгу и, развертывая ее, спросил:
? Да вы дочитали до конца?
? Дочитал. Что ж, конец? По-моему, можно было закончить иначе?
? Вы думаете? Ну нет. Здесь художественная правда. Иначе было бы опять в том же роде.
Он прочел заключительную сценку вплоть до иронического восклицания о русском разочаровании и сказал:
? И что только вам понравилось? Печоринствующий бездельник из дворян? Но с Печориным, батюшка, дело давно покончено. Из литературной гвардии они уже разжалованы в инвалидную команду ? и теперь разве гарнизонные офицеры прельщают уездных барышень печоринским ?разочарованием?. Вам вот конец не понравился? Это значит, что и у вас, господа гимназисты, вкусы еще немного? гарнизонные?
Я сильно покраснел. Авдиев заметил это и вдруг, откинув голову, залился своим звенящим смехом.
? А! Вот оно что! Кажется, понимаю, ? сказал он. ? Ну ничего, ничего, не краснейте!. Но ведь это сходство только поверхностное. Батманов, прежде всего, барин, скучающий от безделья. Ну, а я разночинец и работник. И, кажется,? работник в своем деле недурной?

Русских писателей я брал у Авдиева одного за другим и читал запоем. Часто мне казалось, что все это, в сущности, только вскрывает и освещает мысли и образы, которые давно уже толпились в глубине моего собственного мозга. Каждый урок словесности являлся светлым промежутком на тусклом фоне обязательно гимназической рутины, часом отдыха, наслаждения, неожиданных и ярких впечатлений. Часто я даже по утрам просыпался с ощущением какой-то радости. А, это ? сегодня урок словесности!? (Т.4, С. 253?266).


-----------------------------------------------------------------------------------------------------
* Короленко Владимир Галактионович (1853-1921) ? прозаик, публицист, общественный деятель. Его способность видеть живую реальность, заключенную в слово писателя и переживать за героев, проявилась с первой прочитанной им книги. Вместе с тем, его самостоятельное чтение в детские годы, состоящее в основном из приключенческих книг, было, как он признавался позже, просто развлечением, носило случайный, поверхностный характер и приучало смотреть на книги как на занимательное описание того, чего, в сущности, не бывает. Испытать в чтении особую радость ?раскрепощенного ума? помог ему учитель-словесник Авдиев. Именно он приучил Короленко относиться к литературе как к серьезному делу, выходящему за рамки прослеживания сюжета. Он воспитал вкус к классической русской литературе, научил соотносить читаемое произведение и его героев с реальной жизнью и реальными людьми. В очерке ?Мое первое знакомство с Диккенсом?, написанном страстно и проникновенно, автор раскрыл во всей полноте и конкретности свое восприятие романа ?Домби и сын?. На этом примере мы можем видеть, что такое глубокое чтение и чем оно отличается от поверхностного. Опыт чтения Короленко интересен еще и как пример запретного чтения, которому присущ особенный азарт и сладость. Интересен он и тем, что показывает зарождение в подростке самосознания и желания писать самому.






 

АК@ДЕМИЧЕСКИЕ КУРСЫ

Диски с уникальными авторскими видеолекциями, по актуальным вопросам современной школы
 Навигация
Первая страница
Читаем официальные материалы
Наши проблемы
Заочная школа библиотекаря
В объективе - регион
Конференции, совещания, семинары
Повышаем свою квалификацию
Адрес опыта
Из истории российского учебника
С компьютером на "ты"
Диалог поколений
Сценарии
Библиограф рекомендует
Читалка "ШБ"
Журнал в журнале
Диалог поколений
У наших зарубежных коллег
Звонок на урок

 Поиск
 

 Партнеры
Первое в России электронное еженедельное издание для незрячих 'Колесо познаний' Редакция еженедельника "Колесо познаний" приглашает к сотрудничеству творческих педагогов, специалистов по вопросам инклюзивного и специального образования.
Авторам предоставляется документ о публикации

Первая страница | Читаем официальные материалы | Наши проблемы | Заочная школа библиотекаря | В объективе - регион | Конференции, совещания, семинары | Повышаем свою квалификацию | Адрес опыта | Из истории российского учебника | С компьютером на "ты" | Диалог поколений | Сценарии | Библиограф рекомендует | Читалка "ШБ" | Журнал в журнале | Диалог поколений | У наших зарубежных коллег | Звонок на урок |

© 2001 Школьная библиотека